Bye Bye

Текст песни

1 ContributorLettre à Jean-Luc Godard, mai-juin 1973 Lyrics

Pendant une certaine période, après mai 68, on n’entendait plus parler de toi ou alors mystérieusement : il paraît qu’il travaille en usine, il a formé un groupe, etc., et puis, un samedi, on annonce que tu vas parler à RTL avec Monod. Je reste au bureau pour écouter, pour avoir de tes nouvelles en quelque sorte ; ta voix tremble, tu parais très ému, tu annonces que tu vas tourner un film intitulé "La mort de mon frère", consacré à un travailleur noir malade qu’on a laissé mourir au sous-sol d’une fabrique de téléviseurs et, en t’écoutant, malgré le tremblement de la voix, je sens : 1, que l’histoire n’est pas exacte, en tout cas trafiquée ; 2, que tu ne tourneras jamais ce film. Je me dis : si le type avait une famille et que cette famille allait vivre désormais dans l’espoir que ce film soit fait ? Il n’y avait pas de rôle pour Montand là-dedans ni pour Jane Fonda, mais pendant 1/4 d’heure, tu as donné l’impression de te “conduire bien” comme Messmer quand il annonce le droit de vote à 19 ans. Fumiste. Dandy. Tu as toujours été un dandy, quand tu envoyais un télégramme à de Gaulle pour sa prostate, quand tu traitais Braunberger de sale juif au téléphone, quand tu traitais Chauvet de corrompu (parce qu’il était le dernier, le seul à te résister), dandy quand tu pratiques l’amalgame : Renoir-Verneuil, blanc bonnet et bonnet blanc, dandy encore aujourd’hui quand tu prétends que tu vas montrer la vérité sur le cinéma, ceux qui le font obscurément, mal payés, etc.

Quand tu faisais équiper un décor, garage ou boutique par les électros et que tu arrivais : “je n’ai pas d’idée aujourd’hui, on ne tourne pas”, et que les types déséquipaient, il ne t’est jamais venu à l’idée que les ouvriers se sentaient complètement inutiles et méprisés, comme l’équipe de son qui attendait vainement Brando dans l’auditorium vide à Pinewood, tout une journée ?

Maintenant, pourquoi est-ce que je te dis cela aujourd’hui et non pas il y a trois, cinq ou dix ans ?

Pendant six ans, comme tout le monde, je t’ai vu souffrir à cause d'(ou pour) Anna et tout ce qui était odieux en toi, on le pardonnait à cause de ta souffrance.

Je savais que tu avais entrepris Liliane Dreyfus (ex-David) en lui disant : “François ne t’aime plus, il est amoureux de Marie Dubois, qui joue dans son film”, et je trouvais ça pitoyable mais émouvant, oui, pourquoi pas, émouvant, à la limite ! Je savais que tu allais voir Braunberger en lui disant : “Faîtes-moi faire le sketch que Rouch doit tourner, à sa place” et je trouvais ça… disons, pathétique. Je me promenais avec toi sur les Champs-Elysées et tu me disais : “il paraît que Bébert et l’Omnibus ne marche pas, c’est bien fait” et je disais “Allons, allons…”.

A Rome, je me suis fâché avec Moravia parce qu’il m’a proposé de tourner Le Mépris, j’étais venu là, avec Jeanne, présenter Jules et Jim, ton dernier film ne marchait pas, Moravia voulait changer de cheval.

Pour les mêmes raisons de solidarité avec toi, je me suis fâché avec Melville qui ne te pardonnait pas de l’avoir aidé à faire Léon Morin prêtre, et qui cherchait à te nuire. A la même époque, tu humiliais Jeanne volontairement – ou pour faire plaisir à Anna (histoire d’Eva), tu tentais un dérisoire chantage sur Marie-France Pisier (Hossein, la Yougoslavie… à répétition… “l’alliance”), etc. Tu as fait tourner Catherine Ribeiro que je t’avais envoyée, dans Les Carabiniers, et puis tu t’es jeté sur elle, comme Charlot sur sa secrétaire dans Le Dictateur (la comparaison n’est pas de moi), j’énumère tout cela pour te rappeler de ne rien oublier dans ton film de vérité sur le cinéma et le sexe. Au lieu de montrer le cul de X… et les jolies mains d’Anne Wiazemsky sur la vitre, tu pourrais faire le contraire maintenant que tu sais que, pas seulement les hommes, mais les femmes aussi sont égales, y compris les actrices. Chaque plan de X… dans Week-end était un clin d’oeil aux copains : cette pute veut tourner avec moi, regardez bien comment je la traite : il y a les putes et les filles poétiques.

Je te parle de tout ça aujourd’hui parce que, tout de même, malgré le dandysme assombri d’un peu d’aigreur qui transparaissait encore dans certaines déclarations, je pensais que tu avais pas mal changé, je pouvais penser cela avant de lire la lettre destinée à Jean-Pierre Léaud. Si tu l’avais cachetée, peut-être as-tu voulu me donner une chance de ne pas la lui remettre ?

Aujourd’hui tu es fort, tu es censé être fort, tu n’es plus l’amoureux qui souffre, comme tout le monde tu te préfères et tu sais que tu te préfères, tu détiens la vérité sur la vie, la politique, l’engagement, le cinéma, l’amour, tout cela est bien clair pour toi et quiconque pense différemment est un salaud, même si tu ne penses pas en juin la même chose qu’en avril. En 1973, ton prestige est intact, c’est-à-dire que lorsque tu rentres dans un bureau, on regarde ton visage pour voir si tu es de bonne humeur ou s’il vaut mieux rester dans son coin ; parfois tu acceptes de rire ou de sourire ; le tutoiement a remplacé le vouvoiement, mais l’intimidation demeure, l’injure facile aussi, le terrorisme (cette façon de faire de la lèche à rebours). Je veux dire que je ne me fais pas de soucis pour toi, il y a encore à Paris assez de jeunes gens fortunés, complexés d’avoir eu leur première voiture à dix-huit ans, qui seront heureux de se dédouaner en disant : “je produis le prochain Godard.”

Quand tu m’as écrit, fin 68, pour me réclamer 8 ou 900 mille francs qu’en réalité je ne te devais pas (même Dusssart était choqué !) et que tu as ajouté : “de toute façon, nous n’avons plus rien à nous dire”, j’ai pris tout ça au pied de la lettre ; je t’ai envoyé le fric et, hormis deux moments d’attendrissement (un sur moi malheureux en amour, un sur toi à l’hôpital), je n’ai plus rien éprouvé pour toi que du mépris, quand j’ai vu dans Vent d’est la séquence : comment fabriquer un cocktail Molotov et qu’un an plus tard, tu t’es dégonflé quand on nous a demandé de distribuer, pour la première fois, La Cause du peuple dans la rue…

L’idée que les hommes sont égaux est théorique chez toi, elle n’est pas ressentie, c’est pourquoi tu ne parviens pas à aimer qui que ce soit, ni à aider qui que ce soit, autrement qu’en jetant quelques billets sur la table. Un type, genre Cavanna, a écrit : “il faut mépriser l’argent, surtout la petite monnaie” et je n’ai jamais oublié comment tu te débarrassais des centimes en les glissant derrière les banquettes des bistrots. Contrairement à toi, je n’ai jamais prononcé une phrase négative à ton propos, à la fois parce que tu étais attaqué bêtement et plutôt ” à côté” des vraies choses, ensuite parce que j’ai toujours détesté les brouilles entre écrivains ou peintres, règlements de compte douteux par l’intermédiaire du papier journal, ensuite parce que je t’ai toujours senti à la fois jaloux et envieux, même dans tes bonnes périodes – tu es super compétitif, moi presque pas – et puis il y avait, de ma part, de l’admiration, j’ai l’admiration facile, tu le sais, et une volonté d’amitié depuis que tu t’étais attristé d’une phrase que j’avais dite à Claire Fischer à propos du changement de nos rapports après l’armée (pour moi) et la Jamaïque (pour toi). Je n’affirme pas beaucoup de choses parce que je ne suis jamais tout à fait sûr que l’idée inverse n’est pas aussi juste, mais, si j’affirme que tu es une merde, c’est qu’en voyant Janine Bazin à l’hôpital, ta lettre à Jean-Pierre, il n’y a pas de place pour le doute sur ce point. Je ne délire pas, je ne dis pas que Janine était à l’hôpital à cause de toi, mais son chômage, après 10 ans de TV, est directement lié à toi qui n’en as rien à foutre. Amateur de gestes et de déclarations spectaculaires, hautain et péremptoire, tu es toujours en 1973 installé sur ton socle, indifférent aux autres, incapable de consacrer quelques heures désintéressées pour aider quelqu’un. Entre ton intérêt pour les masses et ton narcissisme, il n’y a place pour rien ni pour personne. Qui te traitait de génie, quoi que tu fasses, sinon cette fameuse gauche élégante qui va de Susan Sontag à Bertolucci via Richard Roud, Alain Jouffroy, Bourseiller, Cournot et même si tu paraissais imperméable à la vanité, à cause d’eux tu singeais les grands hommes : de Gaulle, Malraux, Clouzot, Langlois, tu entretenais le mythe, tu renforçais le côté ténébreux, inaccessible, tempéramental (comme dirait Scott), laissant s’installer tout autour de soi la servilité. Il te faut jouer un rôle et que ce rôle soit prestigieux ; j’ai toujours eu l’impression que les vrais militants sont comme des femmes de ménage, travail ingrat, quotidien, nécessaire. Toi, c’est le côté Ursula Andress, quatre minutes d’apparition, le temps de laisser se déclencher les flashes, deux, trois phrases bien surprenantes et disparition, retour au mystère avantageux. Au contraire de toi, il y a les petits hommes de Bazin à Edmond Maire en passant par Sartre, Buñuel, Queneau, Mendès France, Rohmer, Audiberti, qui demandent aux autres de leurs nouvelles, les aident à remplir une feuille de sécurité sociale, répondent aux lettres, ils ont en commun de s’oublier facilement et surtout de s’intéresser davantage à ce qu’ils font qu’à ce qu’ils sont et qu’à ce qu’ils paraissent.

Maintenant, tout cela qui s’écrit doit pouvoir se dire, c’est pourquoi je termine comme toi : si tu veux en parler, d’accord.

François

Перевод

1 автор письма Жан-Люку Годару, май-июнь 1973 г. тексты песен

В течение определенного периода, после мая 68-го, о тебе больше ничего не было слышно, или это было загадочно : говорят, он работает на заводе, он сформировал группу и т. д., а затем в одну субботу мы объявляем, что ты собираешься поговорить с RTL с Монодом. Я остаюсь в офисе, чтобы послушать, чтобы как-то узнать о тебе; твой голос дрожит, ты выглядишь очень взволнованным, ты объявляешь, что собираешься снимать фильм под названием "смерть моего брата", посвященный больному темнокожему рабочему, которого оставили умирать в подвале фабрики. и, слушая тебя, несмотря на дрожь в голосе, я чувствую : 1, что история не точна, во всяком случае сфальсифицирована ; 2, что ты никогда не будешь снимать этот фильм. Я спрашиваю себя : если бы у этого парня была семья, и эта семья теперь жила бы в надежде, что этот фильм будет снят ? Там не было роли ни Монтана, ни Джейн Фонда, но в течение 1/4 часа ты производил впечатление, что “ведешь себя хорошо”, как Мессмер, когда он объявляет о праве голоса в 19 лет. Печник. Денди. Ты всегда был денди, когда посылал телеграмму де Голлю по поводу его простаты, когда ты называл Браунбергера грязным евреем по телефону, когда ты называл Шове продажным (потому что он был последним, единственным, кто сопротивлялся тебе), денди, когда ты практиковал смешение: Ренуар-верней, белая шапочка и белая шапочка, денди даже сегодня, когда ты заявляешь, что собираешься показать правду о кино, о тех, кто делает это втемную, с низкой оплатой и т. д.

Когда ты заставлял электриков оборудовать декорации, гараж или магазин, а потом говорил “ "У меня сегодня нет идеи, мы не снимаем", и парни отключали оборудование, тебе никогда не приходило в голову, что рабочие чувствовали себя совершенно бесполезными и презираемыми, как и я. звукооператор, который целый день тщетно ждал Брандо в пустом зале в Пайнвуде ?

Так вот, почему я говорю тебе это сегодня, а не три, пять или десять лет назад ?

В течение шести лет, как и все остальные, я видел, как ты страдаешь из-за(или из-за) Анны, и все, что было в тебе отвратительного, мы прощали из-за твоих страданий.

Я знал, что ты начал с Лилиан Дрейфус (бывший Дэвид), сказав ей : “Франсуа больше не любит тебя, он влюблен в Мари Дюбуа, которая играет в его фильме”, и я подумал, что это было жалко, но трогательно, да, почему бы и нет, трогательно, до предела ! Я знал, что ты пойдешь к Браунбергеру и скажешь ему “” заставь меня сделать эскиз, который Рух должен снять вместо него", и я подумал, что это... скажем так, жалко. Я гулял с тобой по Елисейским полям, и ты сказал мне:” Я слышал, что Бибер и Омнибус не ходят, все в порядке“, и я сказал:”Пойдем, пойдем...".

В Риме я разозлился на Моравию, потому что он предложил мне снять "презрение", я приехал туда с Жанной, познакомить Жюля и Джима, твой последний фильм не сработал, Моравия хотел сменить лошадей.

Из тех же соображений солидарности с тобой я разозлился на Мелвилла, который не простил тебя за то, что ты помог ему сделать Леона Морина священником, и стремился навредить тебе. В то же время ты намеренно унижал Жанну – или, чтобы доставить удовольствие Анне (история Евы), ты пытался ничтожно шантажировать Мари-Франс Пизье (Хоссейн, Югославия… на повторе… "альянс") и т. д. Ты заставил Катрин Рибейро, которую я послал за тобой, пойти в карабинеры, а потом набросился на нее, как Шарло на ее секретаршу в "диктаторе" (сравнение не мое), я перечисляю все это, чтобы напомнить тебе, чтобы ты ничего не забывал в своем правдивом фильме о диктаторе. кино и секс. Вместо того, чтобы показывать задницу Икс... и красивые руки Энн Вяземски на стекле, ты мог бы поступить наоборот теперь, когда ты знаешь, что не только мужчины, но и женщины равны, включая актрис. Каждый кадр X ... в "выходных" был намеком приятелям : эта шлюха хочет сниматься со мной, посмотрите, как я к ней отношусь : есть шлюхи и поэтичные девушки.

Я говорю тебе обо всем этом сегодня, потому что, тем не менее, несмотря на мрачный оттенок некоторой горечи, который все еще сквозил в некоторых высказываниях, я думал, что ты довольно сильно изменился, я мог подумать об этом до того, как прочитал письмо, предназначенное Жан-Пьеру Лео. Если бы ты запечатал ее, может быть, ты хотел дать мне шанс не отдавать ее ему ?

Сегодня ты сильный, ты должен быть сильным, ты больше не страдающий любовник, как и все остальные, ты предпочитаешь себя, и ты знаешь, что предпочитаешь себя, ты держишь правду о жизни, политике, обязательствах, кино, Любовь, все это хорошо тебе ясно, и любой, кто думает иначе, - подонок, даже если ты не думаешь в июне так же, как в апреле. В 1973 году твой престиж не пострадал, то есть, когда ты приходишь в офис, мы смотрим на твое лицо, чтобы понять, в хорошем ли ты настроении или лучше остаться в его углу ; иногда ты соглашаешься смеяться или улыбаться ; репетиторство заменило ревность, но запугивание остается, легкое оскорбление тоже, терроризм (этот способ заставить лизать в обратном направлении). Я хочу сказать, что за тебя я не беспокоюсь, в Париже все еще есть достаточно состоятельных молодых людей, которые переживают из-за того, что получили свою первую машину в восемнадцать лет, которые будут рады пройти таможенную очистку, сказав : “Я выпускаю следующего Годара”.

Когда в конце 68-го ты написал мне, требуя от меня 8 или 900 тысяч франков, которые на самом деле я тебе не должен (даже Дюссар был шокирован !), и добавил: “в любом случае, нам больше нечего сказать друг другу”, я воспринял все это как должное из письма ; я отправил тебе деньги, и, за исключением двух моментов нежности (один из-за того, что я несчастен в любви, другой-из-за тебя в больнице), я больше не испытывал к тебе ничего, кроме презрения, когда увидел в "восточном ветре" эпизод: как приготовить коктейль Молотов и что год спустя ты сдулся, когда нас впервые попросили выступить за дело народа на улице…

Идея о том, что мужчины равны, у тебя теоретическая, она не ощущается, поэтому ты не можешь никого любить или кому-либо помогать, кроме как бросив на стол несколько купюр. Какой-то парень, вроде Каванны, написал : “надо презирать деньги, особенно мелочь”, и я никогда не забывал, как ты избавлялся от центов, засовывая их за стойки бистро. В отличие от тебя, я никогда не произносил в твой адрес ни одной негативной фразы, Как потому, что на тебя нападали по глупости и скорее ” рядом” с реальными вещами, так и потому,что я всегда ненавидел ссоры между писателями или художниками, сомнительные расчеты с помощью газетной бумаги и т. д. В отличие от тебя, я никогда не произносил ни одной отрицательной фразы о тебе. во-вторых, потому что я всегда чувствовал к тебе одновременно ревность и зависть, даже в твои хорошие времена – ты очень конкурентоспособен, а я почти нет – а потом с моей стороны было восхищение, ты знаешь, у меня легкое восхищение, и с тех пор желание дружбы что ты был опечален фразой, которую я сказал Клэр Фишер об изменении наших отношений после армии (для меня) и Ямайки (для тебя). Я не утверждаю многого, потому что никогда не бываю полностью уверен, что противоположная идея не так уж и верна, но если я утверждаю, что ты дерьмо, то это потому, что, увидев Жанин Базен в больнице, твое письмо Жан-Пьеру, нет никаких доказательств. в этом вопросе нет места для сомнений. Я не бред, я не говорю, что Джанин попала в больницу из-за тебя, но ее безработица после 10 лет работы на телевидении напрямую связана с тобой, которому на это наплевать. Любитель эффектных жестов и заявлений, надменный и властный, ты все еще в 1973 году стоишь на своем пьедестале, равнодушный к другим, неспособный посвятить несколько бескорыстных часов тому, чтобы кому-то помочь. Между твоим интересом к массам и твоим нарциссизмом нет места ничему и никому. Кто называл тебя гением, чем бы ты ни занимался, кроме тех знаменитых элегантных левых, которые идут от Сьюзен Зонтаг к Бертолуччи через Ришара Руда, Алена Жуффруа, Бурсейлера, Курно, и хотя ты казался непроницаемым для тщеславия, из-за них ты восхищался великими людьми: де Голлем, Мальро, Клузо., Ланглуа, ты поддерживал миф, ты усиливал темную, недоступную, темпераментную сторону (как сказал бы Скотт), позволяя всему окружающему поселиться раболепию. Тебе нужно сыграть роль, и пусть эта роль будет престижной ; мне всегда казалось, что настоящие боевики-это как уборщицы, неблагодарная, ежедневная, необходимая работа. Ты-сторона Урсулы Андресс, четыре минуты появления, время, чтобы вспыхнули вспышки, две, три очень неожиданные фразы и исчезновение, возвращение к выгодной тайне. В отличие от тебя, есть маленькие человечки от Базена до Эдмонда мэра и Сартра, Бунюэля, Кено, Мендеса Франса, Ромера, Одиберти, которые спрашивают других о своих новостях, помогают им заполнить бланк социального страхования, отвечают на письма, у них есть общие интересы.легко забыть и, прежде всего, больше интересоваться тем, что они делают, чем тем, кто они есть и как выглядят.

Теперь все, что написано, должно быть сказано само по себе, поэтому я заканчиваю так же, как и ты : если ты хочешь поговорить об этом, хорошо.

Франсуа